Интересный город

Добро пожаловать!

Закрыть

Логин:

Пароль:

Вы вошли как гость, рекомендуем Вам авторизироваться либо пройти процесс регистрации . Если Вы забыли пароль, то Вы можете его восстановить .
 

Раздел I. «Е», - сказали мы с Явой

Раздел I. «Е», - сказали мы с Явой
Раздел I

Я поправляю бакенбарды, спинаюся цыпочках и смотрю в дырку в занавесе. И сердце мое томится и останавливается ...

Не я первый смотрю в дырку. Ко мне в такую ​​же дырку заглядывали, пожалуй, и Щепкин, и Станиславский, и Тарапунька, и Штепсель ... Тысячи артистов всех времен и народов смотрели в дыру в петле. И так же спокойно и весело устраивались зрители по ту сторону завесы - в зале. И так же скакали дрожь в душах по эту сторону занавеса - на сцене. Особенно - когда премьера.

А у нас сегодня премьера.

- Подвинься! Дай я!

Чья вспотела горячая щека решительно отпихивает мою голову от дырки. Это Степа Карафолька. В другой раз я, может, и не подарил бы ему такой наглости, может, даже и по шее дал бы, но сейчас у меня нет для этого энергии. Вся энергия моя идет на волнение.

В обычном состоянии, дыша, человек сначала вдыхает, затем выдыхает. А когда человек волнуется, она, по-моему, только выдыхает. Все время только выдыхает - не вдыхая. И где берется для этого воздуха в груди - я не знаю.

Я хожу по сцене и выдыхаю. Может вы думаете, что я один хожу и выдыхаю? Да ...

Ондо - х-хе ... х-хо ... х-ху ... х-хи ... Все артисты ходят и выдыхают и кажется, что именно от этого ветер гуляет по сцене, качает декорации, полощет занавес, пыль поднимает с пола. Если бы наш сельский клуб была не кирпичный, а резиновый, он бы раздулся как та первомайская шарик, и давно лопнул бы, и все мы полетели бы в космос - вместе с декорациями, с баянистом Мироном Штепой, что доиграет сейчас последнюю перед началом польку-кокетку с мороженщицей Дорой Семеновной, со всеми зрителями.

Зрители !. Ох, зрители! .. Гром на вашу голову! Еще совсем недавно это были такие милые, такие близкие хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Саливон, завклубом Андрей Кекало тетя Анна, бабушка Маруся, Григорий Чучеренко, папа, мама. Они тебя в огонь, в воду - куда хочешь!

А теперь ... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

Не было ни одной живой души по эту сторону завесы, которая не волновалась. От учительницы литературы Галины Сидоровны, художественного нашего руководителя, к гундосым третьеклассника Бет Башка (по метрике Пети Пашка), который открывал и закрывал занавес. Все волновались. Но больше всего волновались мы - я и Ява Нам было нечего волноваться. Ибо мы заварили всю эту кашу, мы придумали этот театр.

Мы с Явой - Станиславский и Немирович-Данченко сего нашего сельского МХАТа (или там, ВХАТ).

- А че?! А че?! - размахивая перед моим носом руками горячился осенью Ява. - Разве такой театр можно вшквариты! На весь район! .. Настоящий МХАТ! Только то Московский, а наш будет - Васюкивський художественный академический театр ... ВХАТ ... А что ?! На гастроли ездить ... Ондо МХАТ недавно вернулся из Се-Ше-А. Разве плохо?

И меня не надо было уговаривать. Я был Немирович-Данченко. Уговаривать надо было Галину Сидоровну и другое школьное начальство. Однако и Галину Сидоровну не пришлось уговаривать. Она сразу поддержала нас:

- Молодцы, мальчики! Правильно! Я давно хотела организовать драмкружок, и все как-то не соберусь. Ну, раз вы инициаторы, то составьте список всех желающих. Ребята вы энергичны - будете старостами кружка.

Мы очень уважали себя в тот день. Мы даже ни разу не ХИХИКНУЛА и не копнули никого ногой. Серьезные и солидные, мы ходили по классам и составляли список - длинный, на два с половиной метра список. Сначала записалась почти вся школа. Хорошо, что потом, как это всегда бывает, девяносто процентов отсеялось. Мы так увлеклись, что даже не всех хотели записывать. Коли Кагарлицком Ява сказал:

- Очень ты какой-то ... тихий! .. Не видно тебя и не слышно никогда. Тебя и на сцене не услышат.

И только увидев, как побагровел от обиды Кагарлицкий, Ява смилостивился:

- Разве что статистом будешь, толпу будешь играть ... - и записал.

На первом заседании кружка выбирали пьесу. Выбирали долго. Десятки пьес взяли. От трагедии Шекспира «Отелло» (которую отклонили из-за ее непедагогичнисть - слишком уж о любви) к драме Корнейчука «Платон Кречет» (тоже о любви, черт возьми!). Нас даже начал брать отчаяние, мы уже подумали, что буквально все пьесы о любви. А даже если бы о любви было и педагогическое, мы и сами не хотели о любви. Чтобы я вот при селе целовался на сцене с какой Ганько Гребенючка! .. Я лучше с коровой поцилуюсь! ..

Наконец Галина Сидоровна сказала:

- Поставим «Ревизор» Гоголя. Во-первых, это не про любовь. Во-вторых, по программе, следовательно, это нам даже очень полезно. В-третьих, это просто очень веселая и хорошая вещь. И ролей много, как раз всем хватит.

Мы тут же прочитали «Ревизора», и он нам очень понравился. Комедия такая!

Как хорошо поставить - пупа порвешь.

Начали распределять роли. И тут вышла вдруг загвоздка. Я и Ява, как Станиславский и Немирович-Данченко, как инициаторы этого дела, конечно, вполне законно хотели играть главные роли. Причем одинаковые. Но самая главная роль была одна - Хлестаков. Я считал, что эта роль как раз для меня. Сам Гоголь пишет, что Хлестаков - «тонкий, худенький ... без царя в голове ... не способен остановить постоянного внимания на какой-либо мысли ...». Ну, короче говоря, что там говорить ...

Но Ява сказал:

- Ха! .. Хорошенько присмотрись на себя в зеркало, и ты сам поймешь, что ты похож на Хлестакова, как свинья на коня. Только и того, что две руки, две ноги и голова. Хлестаков - это же в-огонь! Это, знаешь ... Это - о!

И он стал в позу, - задрал нос и выпятил губу.

- Ха! - сказал я. - Смотрите на него! Ой, не могу! Хлестаков! Какое-то чучело, а не Хлестаков! Крокодил какой-то! .. А ну пусти! Пусти, говорю, рубашку! А как дам!

Роль Хлестакова Галина Сидоровна отдала Коли Кагарлицком.

Трудно было и с другими главными ролями. И городничие Антон Антонович Сквозник-Дмухановский был один ... И судья Амос Федорович Ляпкин-Тяпкин - один. И попечитель Артемий Филиппович Земляника - один. И ... И все-таки «Ревизор» - гениальная пьеса. А Гоголь - гениальный писатель. Он знал, что мы с Явой играть в «Ревизоре», и написал две роли Добчинского и Бобчинского. Долой одинаковые. Специально для нас. Чтобы мы недоварились. Роли, конечно, не совсем главные. Но вы не думайте - без Бобчинский и Добчинский ничего не было. Все в пьесе без них пошло бы кувырком. Не было бы пьесы. И не играл бы Кагарлицкий Хлестакова. Ведь это Бобчинский и Добчинский выдумали, что Хлестаков - ревизор. То-то ...

Когда мы с Явой это поняли, мы сразу помирились.

Начались репетиции ...

Ох! ..

Почему у нас с Явой никогда не было сомнения, что мы очень талантливы. Как артисты. Уж что-что, а различные выходки, различные штуки делать мы умели. Пх! .. На все село были знамениты.

- Вот артисты! - так прямо и говорил о нас дед Саливон А он на этом деле толк. Он когда-то, как служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой трубе, называемый бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанського улитки. На праздники, когда дед Саливон выпьет «по третьей», он иногда дает концерт - бубукае в свою трубу. Старухи говорят, что оно очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Наибольший успех деда игра имеет в наших сельских собак. Они восторженно лают до самой ночи. Нет, раз дед Саливон сказал, что мы артисты, - никаких сомнений не было.

Но на репетициях с нами случилось что-то невероятное. Мы сами себя не узнавали. Это были не мы. Это были два каких-то слизни, две мокрицы, два мешка с половой. Мы вдруг поняли, что одно - говорить слова, которые ты сам придумал, шутить и «ломать дурочку» (как говорит мой отец), и совсем другое - говорить слова не свои, а какие надо по пьесе, то есть играть роль.

Мы не говорили. Мы жевали резиновые мертвые слова. И нам было противно. Было кисло во рту и холодно в животе.

- Ничего, - подбадривал себя и меня Ява. - На премьере мы себя покажем. Мы как дадим, как дадим!

- Да, дадим ... фигу с маком, - безнадежно бормотал я

- Паникер несчастный! На репетициях в больших артистов не получалось. Ты же знаешь ... Помнишь, Максим Валерьянович рассказывал. Держись!

Я держался из последних сил. Еще спасибо Гоголю, что он пожалел нас и не дал Бобчинский и Добчинский больше слов. Потому что мы бы совсем погибших. Мы с этими словами, которые были, не могли справиться.

Это было хуже любые уроки. Для нас изучить стихотворения по литературе всегда мука была. Так в стихах хоть рифма за рифму цепляется, помогает запомнить. А здесь - проза. Не за что зацепиться. Пока в бумажку, где роль переписана, смотришь - слова еще как-то держатся вместе. А только бумажку спрятал - вдруг слова разбегаются, как тараканы по лежанке, и в голове пусто, гудит ... Но с бумажкой играть на сцене нельзя. Если артисты будут ходить по сцене с бумажками, как выступающие на трибуне, будет не спектакль, а конференция. А мы не конференцию собирались показывать, а «Ревизора» Гоголя.

- Ява, - вздыхал я, - давай все-таки учить роли. Смотри ондо, как Карафолька зубря! По 4:00 ежедневно по ригой бубнит. И Кагарлицкий уже месяц гулять не получается. Тоже зубря. А Гребенючка даже кино дважды пропустила.

- Что-о? Чтобы я зубрячив ?! Нет-каг-да! .. Зубрьожка - это для дураков, для неспособным. А мы с тобой ребята бы способны. Обойдемся без зубрьожкы. Давай лучше над эмблемой подумаем. Во МХАТе чайка на занавесе, и нам что-то надо. Кряквы или дикого гуся. Или петуха пестрая ... А? Как ты думаешь?

- А я знаю?

- Ну, мы об этом еще подумаем, время есть .. А сейчас давай на берег, я там лисью нору назнав, может, выгонят рыжехвостые.

Я вздыхал и тянулся за Явой.

Шли дни ..

- Ява, - говорил я через неделю. - Ой, давай учить слова, голубое! Я ничего с своей роли не знаю.

- Да! - махал рукой Ява. - В крайнем случае будем с тобой играть под суфлера. Качалов всегда играл под суфлера. А суфлер у нас - будь здоров!

Это был единственный выход. Суфлер у нас действительно знаменит! Кузьма Барило. Чемпион школы по подсказкам. С последней парты подсказывает - как в самое ухо шепчет.

Премьеры нашей все село ждало так нетерпеливо, будто выступления лучшего столичного театра. Особенно после того, как на репетиции побывал дед Саливон. Мы его не приглашали. Он совершенно случайно попал на репетицию (чинил в клубе стулья, а здесь мы пришли). Сначала дед Саливон на нас внимания не обращал, стучал себе молотком. Тогда слышим, стук прекратился прислушивается дед. Мы как раз роздраконювалы первое действие, где городничий Степа Карафолька, узнав от Бобчинский и Добчинский (то есть от нас с Явой) о ревизора (Колю Кагарлицкого), дает указания полицейскому (Васи Деркачу).

Городничий Карафолька стоял на сцене, выпятив сделано из подушек пузо, и хриплым басом (где только он у него брался!) Говорил:

- квартальный Пуговицын ... он высокого роста, то пусть стоит для благоустройства на мосту. И разбрасывать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить соломенную веху чтобы было похоже на планировку. Оно чем больше ломки тем более означает деятельности градоправителя. Ох, боже мой! Я и забыл что под тем забором навалены на сорок телег всякого мусора. Что это за плохой народ! Только где-то появился какой-нибудь памятник или просто забор - черт их знает, откуда и нанесут всякой мусора!

Здесь в пьесе написано «вздыхает». Карафолька по всем правилам вздохнул, сделав при этом паузу. С той паузы немедленно воспользовался дед Саливон, которому, видно, давно уже хотелось высказаться.

- Вот щучий сын! - на весь зал крикнул дед - Вот ведь специалист! (То-то было у деда найлайливише слово!) Очковтиратель чертей! Ну точно наш бывший председатель Припихатий! Тот тоже такие штуки одмочував, как начальство из области приехать мало ... Правильная пьеса! Молодец автор! Знает жизнь ...

В тот же день все село заговорило о будущем спектакле.

«Бу-бу-бу ... Ревизор! .. Гу-гу-гу ... Хлестаков! .. Ру-ру-ру ... Пьеса» только и слышалось во всех уголках. Даже древние бабушки что никогда такого слова во рту не держали, и себе - «Ревизор», «Ревизор», - даже удивительно слушать. А не так грамотная глуховата баба Гарбузиха распустила среди своих престарелых подружек слухи, что автор пьесы «Ревизор» никакой не Гоголь а корреспондент райгазеты товарищ Курочка, который приезжал когда-то в наше село, и написано все точно о нашем бывшего главу Припихатого; но поскольку Припихатий сейчас на ответственной должности инструктора в областном управлении культуры, то и написано завуалировано, и подписался товарищ Курочка не своим именем, а псевдонимом - Гоголь ...

Нынешний председатель колхоза Иван Иванович Шапка очень с этой слухи смеялся и одвалив нам немалые деньги на декорации и костюмы. Это была настоящая удача. Делать декорации помогал нам учитель черчения и рисования Анатолий Дмитриевич, а костюмы шила из крашеной мешковины и марли целая бригада девушек. С осени до самой весны готовили мы пьесу. И вот ...

Если бы в этот вечер какой-то вор забрел в нашу деревню, он мог бы спокойно, не таясь, подряд выносить все из домов и, не торопясь, грузить на телегу или что у него там было бы ... Дома, в домах, не только не осталось души - даже собаки сбежались со всего села в клуб и устроили здесь свои собачьи вечерницы.

Да что там говорить, когда даже стосемилитня баба Триндичка, прапращурка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, о которой дед Саливон говорил, что она «уже начала второй вираж», что у нее скоро снова резаться зубы и что она никогда не умрет; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, почему она так долго живет (а мы с Явой точно знали за того, что она полынь - божье дерево - ест, мы сами видели [1] ), Баба Триндичка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не только в клуб, но и в церковь уже не ходила, - та самая Триндичка и то причалапала на наше представление.

- О! Я же вам говорил! - на весь зал радостно воскликнул дед Саливон. - Уже ходить учится. Скоро дыбы пойдет ...

За это баба Триндичка под общий хохот молча вперищила деда Салимона клюкой по спине.

Но погодите, погодите ...

Динь! Динь! Динь-ь-ь-ь! - По сердцу резанул третий звонок.

В зале гаснет свет.

- Ну! Ну! Ну! - кишкае нас (тех, кто не должен быть на сцене в первой яви) Галина Сидоровна.

Занавес со скрежетом раздвигается (она у нас, как тот цепной собака, на железных кольцах по ржавой проволоке бега).

Все!

Началось.

Теперь деваться некуда.

- Я пригласил вас, господа, чтобы ... - слышать уже городничеський голос Степы Карафолька.

Я стою за кулисами, закрыв глаза и прижимая к груди кулаки, и шепчу: «Все будет хорошо! Все будет хорошо! Все будет хорошо! ». Как заклинание.

Эх, глупый я, не изучил ни одной молитвы! А меня же баба учили! Как бы сейчас пригодилось! Хотя я и пионер и не верю, конечно, но ... Такое у меня было, когда я впервые решился прыгнуть в верхушки ивы в реку! Я стоял на Суково и смотрел вниз, а сердце мое уже давно оторвалось и, выскочив из груди, летели в воду, а я все еще стоял, вцепившись руками в сук, и не мог оторваться, а мозги мне захватывало, и в животе тенькало, и ... Но нет! Это были игрушки, а не переживания. Я с радостью прыгнул бы сейчас не то что из ивы, а телевизионной киевской башни, лишь бы ...

- ГГА-я-я! - гримонув хохотом зал. Вот бесов Карафолька! У него уже и на репетициях смешно получалось ...

«Ну ничего, спокойно, спокойно! Все будет хорошо! Все будет хорошо! .. Вот как сейчас захохочет - все будет хорошо! .. »

- ГГА-я-я!

«Ну, вот! А я, дурак, боюсь! .. »

Все ближе, ближе, ближе ...

Вот уже сейчас, сейчас ...

Как только Карафолька скажет ... В.! .. О! .. О! ..

«Так и ждешь, что сейчас распахнется дверь и - шасть ...»

У меня внутри что-то щелкнуло, я дернулся всем телом и вместе с Явой выскочил на сцену.

- Чрезвычайное происшествие! - отчаянно крикнул Ява.

- Неожиданная новость! - отчаянно крикнул я.

- Что? Что такое? - всполошились все, кто был на сцене. Получилось очень убедительно. Зал замер.

- Непредвиденная дело, - рявкнул я. - Приходим в отель ...

- Приходим с Петром Ивановичем в гостиницу, - перебивая меня, рявкнул Ява.

В зале тишина.

«Вот мы молодцы! Ну мы молодцы! Все в порядке! »- пронеслось у меня в голове. Я победно смотрю в зал, вижу десятки глаз, направленных на меня ... И ...

- Э! - Гека я, перебивая Яву (я хорошо знаю, что должен сейчас сказать «Е». Но дальше ... Вроде сразу кто-то в ухо мне - ххху, - и все из головы моей через второе ухо - фить, - и голова моя стала порожня- порожнисинька, как дырка. и ни в ней словечка. Не то что там с роли Добчинского, а вообще ни одного - как я теленка. и не знаю человеческой речи. Только это «е» в голове и осталось и звонко перекатывается там, о череп стучась .

- Э! - Гека я еще раз. И смотрю на Яву. А он смотрит на меня. И я вдруг понимаю, что он тоже ... Что у него все с головы - фить! - и нет ...

- Э! - Гека я в третий раз. И смотрим.

- Э! - Гека я.

- Э! - Гека Ява.

И снова смотрим ... В зале взрывается смех. Все думают, что так и надо.

Ондо и баба Триндичка растянула в улыбке своего беззубого рта, и нос у нее касается подбородка, и лицо становится сплющенным и вдвое меньше, чем обычно (сколько-то лет она не смеялась!)

- А-а-а! Го-го-го! Гу-гу-гу! .. - ревет зал.

Кузьма высунул голову из суфлерской будки и, широко разинув рот, по слогам подсказывает, что мне говорить. Казалось, глухой понял бы его. Уже и городничий Карафолька подсказывает, и почтмейстер Саша Гузь. В першик рядах уже тоже поняли, и даже кто-то из публики, услышав Кузьму, тоже начал подсказывать.

Я слышу отдельные слова, но они разбегаются, как непослушные овцы, и я, как тот неудачник пастух, не могу собрать их вместе. Если бы у меня сейчас спросили даже: «Как твоя фамилия?» - я, пожалуй, не смог бы сказать.

А в задних рядах все еще смеются, думая, что так надо по пьесе. И сквозь хохот слышен чей-то возглас: «Вот молодцы! Ну и молодцы! »


Это уже слишком!

Более выдержать я не могу.

Я рванулся с места и, сбив по дороге какую-то декорацию, бросился прочь со сцены ...

Я бежал по пустынному селу наугад, не разбирая дороги, и ветер свистел в моих бакенбардах.

И только когда я оказался за селом, в ивняке, над рекой, я упал на траву и катался, и стонал, и землю грыз от позора, от стыда, от горя. А когда через несколько минут первый приступ отчаяния прошел, я увидел, что рядом со мной катается, стонет и землю грызет мой друг Java - Бобчинский.

Мы не сказали друг другу ни словами посмотрели друг другу в глаза и только теперь поняли, что мы наделали. Мы не только провалились сами, опозорили себя на всю сели. Мы провалили весь «Ревизор» Гоголя. Такую пьесу провалили! А как вы уже знаете, как ни не главные герои Бобчинский и Добчинский, а так построена эта гениальная пьеса, без них ни тпру ни ну - нету ходу пьесе никакого. Вот мы сейчас убежали, а там все остановилось. Даже представить трудно, что там происходит ... Скандал ... Паника ... Ведь не могут узнать городничий Карафолька и все остальные чиновники, в гостинице живет Хлестаков - Кагарлицкий, которого надо принять за ревизора. Сказать это должны были мы, Бобчинськиы и Добчинский. Кроме нас, никто этого сделать не может. Никто. И умерла пьеса. Нету пьесы. Растерянно стоит на месте талантливый Карафолька, не зная, что делать. И все остальные персонажи стоят, как в темя ударены. А за сценой, так и нос не показав, страдает еще талантливее Коля Кагарлицкий. Ах какой же он был Хлестаков на репетициях! И где же у него то принималось ... А раньше такое же тихое и незаметное было! Мы его и за парня не было. Ни тебе из ивы в воду прыг; нуть ни тебе из рогатки окно выбить. Носа в книгу втиснуть а сидит под грушей тихонько. А на сцене такое производил, что аж-аж ... И теперь никто этого не увидит.

И зоотехникова прапращурка баба Триндичка, которая раз в сто лет решила культурно развлечься, посмотреть спектакль - поплелась домой на печь сверчков слушать. Недовольна и мрачная расходится публика по домам, ругая на чем капризное и неверное театральное искусство которое так зависит от даже найпоганючих актеров.

А эти актеры лежат сейчас брюхом на траве, смотрят в небо где насмешливо подмигивают им звезды, и страдают. На весь космос, на всю Вселенную страдают.

Ну как теперь показаться людям ?! Как посмотреть им в глаза? Как вообще жить на свете после этого ?! Ой, что же мы наделали! ..

Боже!

И зачем мы придумали этот ВХАТ на свою голову!

Жили себе спокойно и весело.

Чего нам надо было?

В Се-Ше-А захотелось на гастроли? Венков лавровых? Аплодисментов? Шминдрикы несчастные! Есть теперь аплодисменты по морде!

А все началось с Киева. Это Киев должен. Столица Украины. И киевская милиция виновата. И новые цинковые корыто. И Валька. И Максим Валерьянович. И часы «Салют». И .. утопленник. Утопленник должен прежде всего. Но Подождите, давайте все в порядок.

Это было прошлым летом.

Было.

Может вы думаете, что я один хожу и выдыхаю?
А че?
А че?
А что ?
Разве плохо?
Что-о?
Чтобы я зубрячив ?
А?
Как ты думаешь?
А я знаю?

 

 

Календарь

«     Август 2016    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
При использовании материалов ссылка на источник обязательна.
www.deos-auto.qa2fa8b48 Copyright © 2016 All Rights Reserved.